У Гарварда порядка 50 миллиардов долларов в фонде. У Йеля — около 40. У Принстона, Стэнфорда, MIT — по два-три десятка каждому. Сложи верхнюю дюжину американских университетов — и наберётся под три сотни миллиардов долларов, которыми управляют не декан и не совет попечителей в привычном смысле, а команды бывших сотрудников Goldman Sachs, Blackstone и Bridgewater, сидящие в отдельном здании под вывеской «Инвестиционная компания университета». Студент, который платит за общежитие и учебники, вряд ли подозревает, что его альма-матер — это, по существу, хедж-фонд с кампусом сбоку.

Посмотри на структуру, а не на витрину. Витрина — лекции, библиотека, футбольная команда. Структура — портфель.

Эндаумент как машина

Идея эндаумента звучит благородно: собрать пожертвования выпускников, вложить их так, чтобы капитал рос быстрее инфляции, и тратить только процент от прироста — обычно 4-5% в год — на стипендии и зарплаты профессоров, оставляя тело фонда нетронутым навечно. Университет, в теории, живёт вечно, значит и фонд должен быть вечным.

На практике за последние тридцать лет эта идея превратилась в отдельную индустрию со своим именем — «модель эндаумента», её обычно связывают с покойным управляющим фондом Йеля Дэвидом Свенсеном. Суть модели: уйти от скучных облигаций и публичных акций в «альтернативные активы» — хедж-фонды, частный капитал (private equity), венчурные фонды, недвижимость, лес, инфраструктуру. Йель при Свенсене годами держал в этих классах активов больше половины портфеля и стабильно обгонял рынок. Остальная Лига плюща и десятки университетов калибра поменьше скопировали модель почти один в один.

Результат — портфели, которые по составу неотличимы от портфеля крупного институционального инвестора. Тот же класс активов, те же управляющие, те же комиссии за вход в самые закрытые фонды на Уолл-стрит, куда обычному человеку с деньгами вход закрыт, а университету с именем — открыт.

Кто на самом деле управляет твоим дипломом

Вот что стоит понять о власти внутри эндаумента: решения о том, куда пойдут миллиарды, принимает не факультет и не студенческий совет. Их принимает инвестиционный комитет — отдельная структура, часто зарегистрированная как самостоятельное юридическое лицо (Harvard Management Company, Yale Investments Office, и так далее), укомплектованная профессиональными управляющими с зарплатами в миллионы долларов, что для некоммерческой на первый взгляд организации выглядит странно — пока не вспомнишь, что она конкурирует за таланты с реальными хедж-фондами и платит по их ставкам.

Эта структура отчитывается перед советом попечителей, а не перед студентами и не перед профессурой, которая формально и работает на «миссию». Между лекционным залом и деньгами, что этот зал обеспечивают, — несколько слоёв корпоративного управления, ни один из которых не выбирается теми, кто в аудитории сидит.

Дальше — контур замыкается. Крупные жертвователи в эндаумент часто сами вышли из мира частного капитала и хедж-фондов; они попадают в советы попечителей; советы нанимают управляющих из того же круга; управляющие вкладывают деньги университета в фонды, которыми руководят их бывшие коллеги и однокурсники. Это не заговор — это одна и та же сеть, крутящаяся сама вокруг себя, потому что именно эта сеть умеет разговаривать на языке доходности выше рынка.

Налоговая машина под вывеской «некоммерческая»

Вот факт, который редко произносят вслух рядом с эндаументом: университет как организация в основном не платит налог на прибыль. Это статус, придуманный для образовательной миссии, — а не для того, чтобы быть налоговым укрытием на десятки миллиардов долларов. Но именно этим укрытием он фактически и стал: прирост капитала, дивиденды, доход от частных фондов — почти всё это накапливается без федерального налога, которым были бы обложены те же деньги в руках частного инвестора.

В 2017 году Конгресс частично признал проблему и ввёл небольшой акцизный налог — около 1,4% — на инвестиционный доход самых богатых частных университетов (с эндаументом выше определённого порога на одного студента). Это капля в море по сравнению с тем, что платит обычная корпорация, и капля в море по сравнению с масштабом самого фонда. Пока эндаумент растёт на 10-15% в год за счёт частного капитала, налог в 1,4% — это не сдерживающий фактор, это статистическая погрешность.

Параллельно взносы в эндаумент — это благотворительный вычет для жертвователя, а значит, часть той суммы, которую миллиардер мог бы заплатить государству, вместо этого идёт в фонд, которым управляет он же — через совет попечителей, в который он сам входит. Круг замыкается ещё раз: деньги, что должны были пойти в общий бюджет, идут в частный портфель с его именем на здании.

Что это значит для платы за обучение

Логично спросить: если фонд так разбух, почему обучение дороже, а не дешевле?

Ответ отчасти в том, что эндаумент — не общий кошелёк, а связка тысяч отдельных счетов с завещанным назначением: этот фонд — только на стипендии инженерного факультета, тот — только на здание библиотеки, третий — на именную профессорскую позицию, которую нельзя тронуть. Университет физически не может взять и пустить 50 миллиардов на снижение платы за курс философии, даже если бы хотел. И большая часть университетов вовсе не хочет: рост фонда — сам по себе цель, метрика престижа и рычаг влияния, которым меряются между собой попечительские советы.

Плюс к этому — правило расходования в 4-5% в год существует именно затем, чтобы фонд не проедался, а рос вечно. Это разумно с точки зрения управляющего капиталом. Но оно означает, что даже в год, когда портфель прибавил 15%, студенту в среднем достаётся примерно та же доля, что и раньше, — а разница уходит на реинвестирование, комиссии частным фондам и рост самого тела эндаумента.

Наша запись

Университет исторически был Домом Тота — местом, где знание передают, а не запирают. Эндаумент в изначальном замысле — это Ка, накопленная сила, которую хранят, чтобы кормить будущие поколения студентов, не завися от прихоти конкретного года. Идея не порочна сама по себе.

Порочна точка, где хранение превращается в самоцель. Теневой Осирис — это застой без обновления: тело, что должно было умереть и переродиться в новое знание, вместо этого бальзамируют и наращивают, потому что рост баланса стал важнее оборота знания, ради которого баланс вообще собрали. Фонд, что должен служить студенту, начинает служить сам себе — метрике, рейтингу, престижу управляющего. А насос садится ровно в ту точку, где родитель занимает на обучение под процент, пока эндаумент того же университета зарабатывает двузначную доходность на закрытых фондах, недоступных этому родителю в принципе.

Понимание того, что происходит с деньгами внутри альма-матер, — не повод для цинизма по отношению к самому образованию. Знание, которое там дают, реально; связи, которые там завязывают, реальны. Но следующий раз, когда услышишь о рекордном эндаументе университета, спроси не «сколько», а «для кого работает эта доходность» — и совпадает ли ответ с именем на дипломе, который в итоге получает студент.